«Моя школа №1»

Воспоминания Владимира Борисовича фон Шлиппе, выпускника 1950 года школы №1 в Подберезье (ныне территория городского округа Дубна Московской области).
В нашу школу я поступил в 7-й класс посередине учебного года, в январе 1947-го. В Подберезье я приехал незадолго до этого из Германии, когда коллектив бывшего авиационного завода «Юнкерс» из города Дессау был перевезён в Советский Союз.

В моём классе было больше 30 учащихся. Меня посадили за парту рядом с Витей Берендеевым. Кроме Вити, мне запомнились Женя Воеводин, Боря Добжинский, Валя Краснобородова, Нина Никоненко и Тамара Киселёва. Жаль, что забылись другие имена, но запомнилось, насколько дружный был наш класс. В первую же перемену Валя подошла ко мне и предложила мне помогать с занятиями.

Запомнились замечательные преподаватели. Классным руководителем у нас была Тамара Иосифовна Касаткина, человек чрезвычайно добрый и интеллигентный. Алгебру и геометрию преподавала Екатерина Исааковна Хацкевич, русский язык и литературу Прасковья Александровна Орлова, физику Галина Алексеевна Николюкина, историю и Конституцию директор школы Софья Владимировна Никоненко.

В первый же день на уроке русского языка был диктант. Выяснилась моя полная безграмотность: у меня оказалось больше орфографических ошибок, чем слов в диктанте! Надо было срочно предпринимать решительные меры. Прасковья Александровна посоветовала брать частные занятия у одной из учительниц. Но я не единственный был безграмотный. Поэтому ходили мы всю зиму и весну, почти до самых экзаменов, вдвоем: Женя Воеводин и я. Занятия были каждый вечер, а по воскресеньям - днем. Идти надо было далеко, а зима была холодная. Как-то Женя оказался без варежек. Тогда мы шли вдвоем в одних моих: на мне левая, на Жене правая, а руки без варежек держали в кармане моего пальто, грея друг друга. В занятиях принимала участие и дочка учительницы Кира, которая тоже небезошибочно писала диктанты. Ближе к экзаменам у меня по диктантам уже двоек не бывало, а были устойчивые тройки, а то и четверки.

Из других предметов мне особенно запомнилась история. Проходили историю России в эпоху Александра Невского. До этого у меня об Александре Невском было довольно смутное представление, так что это было особенно интересно. Но случались забавные ситуации, когда речь заходила о войне с Тевтонским орденом или, как их тоже называли, с «псами-рыцарями». Тогда чувствовалось, как что-то накаляется в классе, а я чувствовал себя неловко, будто я лично виноват в проделках крестоносцев. Напряжение разряжалось, когда Витя Берендеев внятно произносил: «А это Дима!» (меня в семье, а поэтому и в школе, называли Димой, хотя я Владимир).

Причина, по которой я мог чувствовать себя ответственным за крестоносцев, была та, что я приехал из Германии сыном немецкого специалиста-самолетостроителя. Немцы мы были необычные: мои родители происходили из русских семей – папа родом из Москвы, а мама из Казани - и в Германии оказались как беженцы после революции 1917 года. Немецкое гражданство приняли незадолго до моего рождения, а их родители до конца жизни оставались без гражданства, имея только документы от Лиги наций – так называемые паспорта Нансена. Формально было верно, что мы – немцы, но для нас это было непривычно, так как мы жили русской эмигрантской семьей, дома говорили по-русски, а родители говорили по-немецки с заметным русским акцентом.

Первый язык, которому мой старший брат Юра и я научились в нашей семье, был русский, а немецкому начали учиться, когда подросли и стали играть с соседскими детьми. Когда поступили в школу – Юра в 1936-м, а я в 1938 году, то немецкий язык стал преобладать. Все новые понятия, приобретенные в школе, были связаны с немецким языком, и переводить на русский было не по силам. Но когда проводить каникулы ехали в Берлин к бабушке и дедушке, то окунались в полностью русский мир. Там вместе жили два брата и сестра дедушки, прабабушка и няня Вера, которая за много лет жизни в Германии не научилась немецкому языку. Ездили к маминым родителям во Францию, в город Ле Ман (Le Mans). С ними жили и мамины сёстры, тётя Наташа и тётя Пашенька, приезжал из Бельгии повидаться с мамой её дядя Иван, но я был ещё очень маленький и мало что запомнил, кроме того, что все друг друга очень любили.

Когда кончилась война и в нашем городе стояли советские войска, я познакомился с офицерами, расквартированными в немецких семьях, часто для них переводил. Школьные занятия возобновились не сразу после войны, потому что город был разрушен бомбардировками союзной авиации и от школ оставались только груды кирпичей. Когда подходящие уцелевшие здания были оборудованы под школы, начались зимние холода, а топлива не было. Чтобы мы не всё забыли, родители устроили частные уроки на дому. Но оставалось много свободного времени, так что я часто встречался со знакомыми офицерами. Особенно я подружился с одним связистом, лейтенантом Мишей Клепиковым, ездил с ним по окрестности, где находились телефонные станции, и ему нужно было вести переговоры с немецкими инженерами, на которых я пригодился в качестве переводчика.

Переезд в Россию для нас был совершенно неожиданным, хотя мама работала переводчицей на заводе и постоянно переводила для высшего начальства. Однако вся подготовка к перемещению коллектива конструкторского бюро самолётостроителей была совершенно засекречена. Подняли нас в пять часов утра, дали день на сборы, а затем - железнодорожными эшелонами до Дмитрова, а оттуда - в Подберезье, со всеми пожитками, на грузовиках.

Нашу семью поселили в доме рядом со школой. Бывало, летом, когда окна были открыты, я слышал звонок на уроки и прибегал в свой класс ещё до преподавателя. Но, прежде чем поступить в школу, я до конца года работал на заводе переводчиком. Хотя мне только исполнилось 15 лет, когда мы прибыли в Подберезье, но нужда в переводчиках была достаточно острая, так что и я мог быть полезным. А однажды даже мой младший брат Саша оказался переводчиком, хотя ему было всего шесть лет. Это случилось в самые первые дни, когда немцам выдавали дрова, которые привозились с Волги и распределялись комендантами домов. В нашем дворе Саша помог коменданту объясниться с немецкими хозяйками, а когда работа была окончена, тот спросил его, русский ли он или немец, на что Саша дипломатично ответил, что он переводчик.

Зима 1947 года была суровая не только холодом, но и недоеданием. Продукты выдавались по талонам, а иждивенческие рационы были весьма скудными. К концу учебного года, перед экзаменами, наверное, не я один был истощён до предела. Помню устный экзамен, когда я еле держался на ногах, в глазах чернело. У меня сохранился мой табель успеваемости за седьмой класс, и оказывается, несмотря на эти невзгоды, я получил три пятёрки и четыре четвёрки, одну из них - по устному русскому языку. По письменному русскому языку надо было пересдать осенью.

В восьмом классе нас осталось только 13 человек. Витя Берендеев не продолжил среднее образование, а поступил работать на завод. В таком маленьком классе надо было отвечать каждый день по нескольким предметам. Это здорово помогает не расслабляться. Классным руководителем у нас стала и оставалась до выпускных экзаменов Прасковья Александровна. Появились новые учителя. Александр Александрович Поляков преподавал математику и был завучем, а Антонина Яковлевна Волкова – химию и биологию. Физику по-прежнему блестяще преподавала Галина Алексеевна, опытнейший педагог со знаниями предмета, далеко выходящими за пределы школьной программы. В хорошо устроенном физическом кабинете после уроков занимались, наверное, только позже, в 10-м классе. Запомнились гальванометры и элементы Лекланше, магниты, мощные катушки электромагнитов, разные оптические приборы.

Кроме альбома «Моя школа», который был выдан каждому выпускнику, у меня сохранилась фотография 9-го класса с некоторыми преподавателями: Галиной Алексеевной, Прасковьей Александровной, Александром Александровичем, Тамарой Иосифовной и Антониной Яковлевной. Смотрю сейчас на эту фотографию и вспоминаю. Саша Башарин и Валя Краснобородова стали учителями, Толя Гурьянов – инженером-дорожником, Вова Леонов и Витя Жучков – офицерами, Женя Вершинин – агрономом, а я стал физиком, и это меня через много лет вновь привело в школу, когда я приехал на конференцию в Дубну. Нет на этой фотографии Бори Добжинского, который с нами учился в 8-м классе, а затем за летние каникулы подготовился к экзаменам за 9-й класс, успешно сдал и прямо перешёл в 10-й. С Борей мы подружились, пока вместе учились и сидели за одной партой. Он, конечно, неизмеримо более меня был начитан и далеко не только хрестоматийной литературы. С Женей Воеводиным и Женей Завьяловым они разыгрывали трёх мушкетёров, а речь Бори пестрела цитатами из «Двенадцати стульев». После школы он поступил, кажется, в Ленинградский радиотехнический институт. В последний раз я его видел, когда он приезжал в Подберезье на каникулы после первого курса. А в начале 1990-х годов у нас с ним завязалась переписка, была надежда увидеться, но встреча не состоялась, так как он скоропостижно скончался.

Самые радостные воспоминания связаны с художественной самодеятельностью, которой руководила Ася Михайловна Площанская. Она организовала хор, вела драмкружок, и под её режиссурой были поставлены пьесы «Медведь» (замечательный Смирнов был Вова Леонов!), «Предложение», «Трагик поневоле», «Юбилей», «Ревизор» и другие. «Ревизора» ставили даже не только в школе, но с аншлагом и в клубе. Вова был градоначальником, а я – Хлестаковым. Деятельное участие в художественной самодеятельности принимал мой брат Юра, который на год раньше меня окончил школу. С ним в главной роли мы сыграли «Трагика». До сих пор в подходящий момент всплывают на язык выражения вроде «лабардан!» или «большой оригинал!», а из «Трагика» – выражение «чижики-зяблики!» или возглас «крови жажду!».

Дружная атмосфера царила не только в классе, а во всей школе. Часто, когда погода не позволяла выходить на большую перемену, в зале устраивали танцы. Вова играл на аккордеоне, и все кому не лень танцевали, причём танцевали и с учителями, что ничуть не отражалось на строгости, с которой спрашивали на уроках. Танцы бывали также по субботним вечерам, и тогда нередко приходили тоже немецкие учащиеся, которые учились в другой школе, созданной специально для них.

Был обычай, чтобы каждый учащийся выпускного класса в день рождения Ленина выступил с докладом перед одним из младших классов. За две недели до доклада выдавалась брошюра соответствующего содержания, по которой надо было своими словами изложить биографию Ленина, а конспект сдать директору школы Софье Владимировне на рецензию. Пришла моя очередь собеседования с Софьей Владимировной. Раскрыл тетрадь и увидел несколько поправок красными чернилами. Одна поправка меня очень удивила. Там речь шла о съезде РСДРП в Стокгольме вскоре после восстания 1906 года, на котором большевики оказались в меньшинстве. Это объяснялось тем, что большевики в восстании проявляли больше активности и поэтому многие из них были в ссылке. Мне казалось, что это показывает большевиков в хорошем свете, и поэтому непонятно было, почему Софья Владимировна эту фразу вычеркнула. Мудрая Софья Владимировна мне объяснила в ответ на моё недоумение: «Это не надо, это только наводит на ненужные размышления».

Очень памятны были уроки математики, памятны в первую очередь четкостью изложения материала, ясностью, с которой Александр Александрович писал и строил геометрические рисунки на доске. Он тоже обладал замечательным сухим юмором, который иногда бывал несколько язвительным. Если ученик не мог ответить на вопрос, то он предлагал: «Садитесь, отдохните», а когда ученик на первый урок опаздывал, то он заботливо справлялся, хорошо ли тот позавтракал. От него я впервые услышал выражение «попал пальцем в небо». Эта его манера могла привести к курьёзам. Так случилось однажды с Сашей Башариным. Сан Саныч его в начале урока вызвал к доске решить задачу. Пока Саша готовился, аккуратно выписывая на доске решение, Сан Саныч задавал остальным ученикам простые вопросы на проверку усвоения материала прошлого урока, и при этом, конечно, на доску внимательно не смотрел. Однако он оглянулся, произнёс: «Молодец!» и опять повернулся к классу. А класс забеспокоился, потому что Саша с погрустневшим видом начал стирать свои формулы. Тут Сан Саныч опять повернулся к нему и остановил его, пока тот ещё не всё истребил. На недоуменный вопрос, почему он стёр своё решение, Саша грустно ответил: «Вы же сказали «молодец!» - имея в виду, что он понял это как сарказм за неправильное решение, хотя на самом деле всё было верно.

Галина Алексеевна уроки физики строила на приборах, с помощью которых делались демонстрации физических явлений. Показывались в действии разные колебательные системы, демонстрировались опыты по электричеству, используя элементы Лекланше, мощные катушки и гальванометры, по оптике показывалось разложение призмой белого света на цвета радуги и многое другое. Конечно, отводилось большое внимание задачам. Галина Алексеевна приучала нас к схеме подхода к решению задач, которая мне пригодилась на всю жизнь.

Однажды мы обидели Галину Алексеевну тем, что в контрольной работе почти никто не смог правильно решить одну задачу. На следующем уроке по алгебре нам предложили ту же задачу в несколько ином словесном оформлении, привычном для задач по математике, и все без труда её решили. Тогда мы поняли, как следует переводить постановку задачи к виду, в котором она легко решается, - урок весьма полезный. В 10-м классе мы по вечерам могли заниматься в физическом кабинете. Это, конечно, хорошо пригодилось на выпускных экзаменах, когда надо было собрать и продемонстрировать перед комиссией опыт, показывающий важный физический закон. Мне самому на экзамене довелось показать правила Ленца. Я так увлекся их демонстрацией, что вызвал у Галины Алексеевны признаки потери терпения. Тем не менее отметка «отлично» мне была обеспечена.

Иностранный язык можно было изучать либо английский, либо немецкий. Естественно, я выбрал английский. Трудностей я не испытывал, так как до этого в Германии уже несколько лет изучал английский язык. Преподавала у нас Тамара Иосифовна. Из-за её интеллигентности и доброты у неё не хватало строгости, и мы, грешным делом, этим пользовались. Но на экзаменах всё-таки оказалось, что мы были достаточно хорошо подготовлены.

А с немецким языком у меня чуть было не получился конфуз. Перед самыми выпускными экзаменами мне было объявлено, что я должен сдавать экзамен и по немецкому языку в качестве родного языка (так затем и было записано в аттестате зрелости), я же не был знаком со спецификой изучения немецкого языка в русской школе и, хуже того, давно не занимался грамматикой немецкого языка. Нагнать упущенное казалось невозможным за почти несуществующий срок.

В день выпускного экзамена по иностранным языкам я пошел в школу особенно рано, первым взял билет по английскому языку, ответил и тут же взял билет и по немецкому языку. Помнится, что инспектор Облоно даже чуть заволновался, но его быстро успокоили. На вопрос по грамматике я как-то подготовился, остальное было просто: прочитать отрывок немецкого текста и по-русски своими словами передать. Затем пошли дополнительные вопросы. Инспектор мне предложил рассказать на немецком языке что-нибудь на вольную тему. Я быстро заговорил про прогулку по дамбе с видом на дивное Московское море, и меня довольно быстро остановили. Дошла очередь задать вопрос до Екатерины Исааковны, и она спросила, является ли какой-то глагол сильным или слабым. А я понятия не имел, что бывают глаголы сильные и слабые, мог либо сознаться в своём невежестве, либо попытать счастье. Сказал: «Слабый», и попал пальцем в небо. К счастью, мне этот промах не испортил результат в аттестате зрелости.

Памятны тоже уроки географии. Когда Елизавета Ивановна излагала материал, то можно было заслушаться красивыми названиями городов или притоков Волги, Днепра и других великих русских рек. Но затем доходило до необходимости эти красивые имена запомнить, да к тому запомнить, где их найти на карте, а это большой труд. Неудивительно, что не все справлялись. Но была уловка: чтобы не получить двойку, надо в начале урока заявить, что, мол, «не понял», и тогда Елизавета Ивановна терпеливо повторяла то, что не потрудились выучить. Некоторые товарищи этим приёмом сильно злоупотребляли. За истекшие десятилетия многое стёрлось из памяти, но кажется, что, взглянув на карту, можно вспомнить, как Елизавета Ивановна спокойно открывала нам глаза на великую страну Россию.

Самая добрая память у меня об уроках русского языка и русской литературы. Преподавала Прасковья Александровна бесподобно хорошо. Разбор предложений у неё получался завораживающим, и я эти уроки вспоминаю с удовольствием, хотя особого интереса к грамматике у меня нет. Ярче всего, конечно, помнится, как Прасковья Александровна нам раскрывала русскую литературу XIX века. Даже в рамках того, что в то время было дозволено, было достаточно простора для получения познаний, для навыка, как читать с бóльшим пониманием. Этот навык уже самостоятельно можно было переносить на чтение Достоевского и других писателей и поэтов, которые в хрестоматии мелким шрифтом выставлялись в отрицательном свете. Прасковья Александровна чудесно читала стихи, особенно Маяковского, спокойно, певуче. С нас спрашивала строго.

В 10-м классе нам надо было читать современные произведения, вроде наводившего тоску «Кавалера золотой звезды», и я однажды не смог заставить себя прочитать очередную главу, а Прасковья Александровна меня вызвала изложить её содержание. Я более-менее представлял себе, о чём там идёт речь, и пять минут что-то довольно связно плёл. Но никакой радости своим ответом не вызвал. «Вы хорошо научились трепаться, - произнесла она с досадой. – Я вам ставлю двойку».

Зато Прасковья Александровна искренне радовалась нашим успехам, с удовольствием ставила пятёрки, когда они были заслужены. А так как она была нашим классным руководителем, то мы с ней больше, чем с другими преподавателями, проводили время вне учебных занятий, и было легко и радостно, как со старшим товарищем. Бывало, что летом собирались в пышно цветущем саду за школой, Вова с неизменным аккордеоном, остальные не очень складно подпевали.

Как-то Прасковья Александровна нас повела в ближнюю деревню ознакомиться с обработкой льна. Надо было верхом сесть на козлы, взять за стебли и положить перед собой охапку льна и колотить по нему деревянной колотушкой. С непривычки, конечно, быстро устали и были рады обеденному перерыву. Неугомонный Вова заиграл на аккордеоне, на что к нам примкнули местные девушки и стали, пританцовывая с платочком, петь весёлые частушки.

После школы я ещё три года жил в России. Работал на заводе, учился в Куйбышевском индустриальном институте, а в конце 1953 года нас отправили обратно в Германию. Диплом физика получил в Техническом университете г. Карлсруэ, где в своё время Генрих Герц впервые искусственно создал электромагнитные волны. В 1963 году переехал в Лондон, где преподавал и вёл научную работу по физике элементарных частиц. На международных конференциях знакомился с советскими физиками, развивались дружеские отношения, которые укреплялись в эпоху перестройки, когда заграничные поездки стали более частыми. Когда пришло время ухода на пенсию, я получил предложение ещё поработать в Петербургском институте ядерной физики. По совместительству больше десяти лет читал лекции по физике на английском языке в Санкт-Петербургском государственном университете, а однажды и в МГУ.

Бываю в Дубне и всегда радуюсь видеть доброй памяти школу, в которой проучился всего три с половиной года, но которую полюбил на всю жизнь.

Владимир фон Шлиппе

05.01.2019