Архив

«Баллада о деревне Иваньково»

"Баллада о деревне Иваньково" вошла в книгу Анатолия Аграновского "Рубеж надёжности", выпущенную в 1971 году. Известный советский журналист, публицист, писатель, окончил исторический факультет Московского педагогического института им. К. Либкнехта в 1942 году и Высшие литературные курсы при Литературном институте им. М.Горького СП СССР (1958 год). Был сотрудником «Литературной газеты», печатался в журналах «Знамя» и «Новый мир». В 1961 стал специальным корреспондентом газеты «Известия». В 1970-е годы Аграновского называли «журналистом номер один».

Где она, деревня Иваньково? Четверть века назад скрылась под волнами Московского моря. Ушла на дно. Иваньковцев переселили в густой-прегустой бор. Тогда много писали о них, потом, как водится, забыли. А что они нынче? Я разыскал деревню. Пожалуй что, вовремя разыскал. Еще полгода, год — и следов не найдешь ее... Слушайте.

Сколько веков деревне — никто не знает. Известно лишь, что она исстари связана с Кимрами. Иваньковцы — кимряки, а значит, сапожники: еще суворовских гренаде­ров обували они. Деревня, говорят старики, стояла крутоберёго, у самой Волги. Избы жались одна к одной, стояли впритык. Почему? Мало было земли, да и какая земля — болота, песок. Вот и приходилось, по выраже­нию Салтыкова-Щедрина, «сапогом промышлять».

Край Пошехонской старины. Самое что ни на есть Пошехонье! Задумывались ли вы над тем, где оно есть и что с ним сталось?.. Был здесь городок Корчева (Иваньково в Корчевском уезде). По Щедрину, это символ всей дикости российской: «Какое может осуществиться в... Корчеве предприятие? Что в Корчеве родится? Морковь? — так и та потому только уродилась, что сеяли свеклу, а посеяли бы морковь — наверняка уродился бы хрен... Та­кая уж здесь сторона». А ведь лежит эта сторона между Москвой, Дмитровом, Угличем, Рыбинском. Вспомните: Иваньковская ГЭС, Угличская, Рыбинское водохранили­ще; Канал имени Москвы, атомная электростанция, син­хрофазотрон. «Пошехонье»!

Что еще сказать о старом Иванькове? Все тут было, как в прочих местах. Князь Вяземский проиграл деревню в карты — избы, скотину, мужиков, баб, детей. После продавали их, дарили, лишали земли. И они жили, ста­рились, умирали, время мерили от николы до покрова, и день был похож на день, и века не особо разнились. Как заметил некий праведник, в спящем, на дно ушедшем гра де Китеже: «Время кончилось. Вечный миг настал».

Снова М. Е. Салтыков-Щедрин: «С недоумением спрашиваешь себя: как могли жить люди, не имея ни в настоящем, ни в будущем иных во­споминаний и перспектив, кроме мучительного беспра­вия, бесконечных терзаний поруганного и ниоткуда не за щищенного существования? — и, к удивлению, отвечаешь жили, однако же!»

Вечером мы отправились с бабкой Маврой в путь-дорогу. Ей понадобилось проведать куму, кума жила на улице Курчатова. А сама бабка — на улице Вавилова. Для нее конец не близкий. Я попросился в попутчики. До­рогой мы о многом успели поговорить.

— Я что ни живу, удивляюсь. Восемьдесят один год­нее удивляюсь... Больницу новую видел? Внутри такая красота! Нет, я что похаю, а что и похвалю... Меня вра­чи проверяли для жизни, сказали: «Ничего, живи». Нога вот, ревматизм — где согреть? Зять сладил скамью у батареи. А все не русская печь... Пожила бы еще — год, два. За два-то годка!..

У Мавры Кузьминичны Семеновой семеро детей, два­дцать два внука, девять правнуков. Маленькая, сухонь­кая, идет мелкими шажками, клонится к земле. А полна интереса к жизни, и память у нее отменная. Вот только говорить на ходу ей трудно, паузы прерывают мысль.

— Нас когда первый раз переселяли, я не верила. Волгу!.. Волга разольется, так до самых Кимр. Пароход засвищет — под самыми окнами, славно... Шутошное де­ло — Волгу загородить! Не рук человеческих... Теперь всему верю. Позади Иванькова — шлюз. Где Федотова рига была — судоремонтный... Польцо тоже, за Глинским ручьем. Там Ленин стоит... Все, как есть, в памяти.

Бабка слабо улыбается. Мы идем с ней по иваньков­ской земле. Асфальтом укрыта земля.

— Как же, помню... Мы это место за глухость вы­брали. Думали, здесь уж нас никто не тронет. Мой дом крайний, а там бор... Тихо... Выходят пятеро из лесу: «Бабушка, нет ли молока?» Я им и огурчиков подала». Считай, это в начале сентября либо под исход августа. Сели на лавку... «А знаешь, бабка, кто мы?» Нет, мол, не знаю. «На том месте, где твоя изба, город выстроим»... Они лес прохаживали, выбирали местность. Лучше на­шей не сыскали... «Выстроим, значит, большущий город— Атомоград». — «Что ж, — говорю им, — очень даже воз­можно».

А что удивляться, когда самое Волгу запрудили и де­ревня побывала на дне морском? Город так город. И вот через десять лет после первого переселения снова пришли в Иваньково строители, разбили колышками проспекты и скверы, каменные дома поставили, магазины, больницы, школы, лаборатории, каких не знал мир. И вы­шел город ученых-атомников. Город Дубна.

— Со всеми языками живем, господи помилуй!.. У нас за стеной кореи живут. Ничего, справные. Ну, едят полегче, чем мы... Дочка ихняя с моей внучонкой уроки готовит. По-нашему чисто понимают... Мяса вот мало едят, у них рис — первое дело. Угощали меня, я — их... Сверху — поляки. У этих все по расписанию. Летом, зна­чит, спорт, зимой спорт. И все свое рукоделие — из двух палок полка... Еще венгерец. Ничего, уважительный... Не ведала, какие они и есть, другие нации. Однако повида­ла: хорошие люди.

Идет бабка, размышляет вслух. Сосны вытянулись вдоль тротуаров. Только и напоминают, что был здесь некогда бор. Сосны могучие, прямые, они выше улицы, стоят среди шума особняком. Липы — те в городах ка­жутся ручными, а сосны — они и тут дикие. Хорошо, что строители не тронули их.

— Сережку тоже проведаем, — решает вдруг бабка Мавра. — Он мне родня. Мне полдеревни родня... Моего родного брата дочери сынок. Мельников Сергей, не зна­ешь его? Он эти... частицы гоняет.

О судьбе иваньковцев знал и думал Ленин. «Особенно замечательный пример капиталистической мануфактуры представляет знаменитый сапожный про­мысел села Кимры Корчевского уезда Тверской губ. и его окрестностей. Промысел этот исконный, существую­щий с 16-го века».

Книгу «Развитие капитализма в России» Ленин пи­сал три года. Начал в тюрьме, думал о ней по пути в ссылку, последнюю гочку поставил в Шушенском 30 ян­варя 1899 года. Можно считать, что именно тогда, на за­ре нового века, стронулось с места дремучее иваньков­ское время, чтобы рвануть затем семимильными ша­гами.

До чего же ясно видел Ленин всю жизнь кимряков! Знал, сколько у них «хозяев», «работников», «мальчи­ков». Знал, что они трудятся по 14-15 часов в сутки и что «сельские кустари бросают промысел во время се­нокоса». Угадал сокровенные мечты многих из них: «...обольщают еще себя всяческими иллюзиями о возмож­ности (посредством крайнего напряжения работы, по­средством бережливости и изворотливости) превратить­ся в самостоятельного хозяина». И видел, точно видел, что капитализм неминуемо покалечит мужиков, и станут они слабогрудыми «кустарями» с непомерно развитыми руками и «односторонней горбатостью». Ленин привел в своей книге рассказ очевидца, жуткий рассказ: один та­кой кустарь, шесть лет проработав на одном месте, «про­стоял» босой левой ногой «углубление больше чем в пол­толщины половой доски».

В начале 1923 года житель деревни Иваньково Гу­рий Терентьев, потомственный сапожник, большевик с восемнадцатого года и участник гражданской войны, стоял в Кремле на посту №27.

— Слышу отчетливо шаги разводящего и остаюсь один на вверенном посту. Длинный коридор, не особо широкий, горит слабая лампочка. Стою с винтовкой. Сколько времени простоял, не знаю, только вижу: идут по коридору двое мужчин и женщина. Один из мужчин достает пропуск из нагрудного кармана. Я пропуск не смотрю. Вижу лицо Ленина, глаза близко-близко. Вождь всемирного пролетариата!.. Ленин улыбнулся: «Здрав­ствуйте, товарищ». — «Здравствуйте, Владимир Ильич!» Тут он пропуск убрал. Между прочим, всегда показывал. Иные думают, их в лицо должны узнавать. Он одну при­знавал дисциплину для всех... Ну, пропустил идущих с ним вперед, сам вошел и дверь затворил. А я нажал кнопку: пусть комендатура знает, что Ильич вернулся в свою квартиру.

Вот, собственно, и все. Единственная встреча Ленина с жителем деревни Иваньково. Но и тогда, в последний год своей жизни, думал Ильич о судьбе этой деревни, ты­сяч деревень, и мечтал о времени, когда «мы в состоя­нии будем пересесть, выражаясь фигурально, с одной ло­шади на другую, именно, с лошади крестьянской, мужиц­кой, обнищалой... на лошадь, которую ищет и не может не искать для себя пролетариат, на лошадь крупной ма­шинной индустрии, электрификации, Волховстроя и т.д.».

Не могу избавиться от одной мысли. Ленинское «и т.д.» — право, оно совсем не такое, как у всех у нас. Три эти буквы мы пишем бездумно, они — всего лишь неза­вершенный перечень. У Ленина — иное. Мне кажется сейчас, что за этим «и т.д.» у него и будущая Иваньков­ская ГЭС, и вся Большая Волга, и исследования атома, и космические полеты, и, быть может, что-то еще, о чем пока мы и не помышляем.

Генерал-лейтенант Гурий Никитич Терентьев, которо­го я встретил в Дубне, в квартире его отца, бывшего колхозного сторожа, сказал мне еще:

— Недавно шел мимо Мавзолея Ленина. Остановил­ся и долго смотрел на часового. Хотелось сказать ему, что я тоже был часовым у Ленина. И нельзя ли мне, хоть на одну смену, снова встать на пост. Я, конечно, ничего не сказал. Но долго еще думал, у кого же спросить раз­решение, чтобы меня, как прежде, включили в состав ка­раула. На пост к Ленину.

Расскажу о самом переселении. О том, как Русь бре­венчатая въезжала в каменные дома. Первыми получили квартиру Фетисовы, брат и сестра (родителей у них нет). Вся деревня перебывала у Фетисовых. Дотошно осматривали комнаты, кухню, ванную, прочие места. Спрашивали, что за «кабатура», какова квартплата, сколько за воду, за газ... Молодежи все нра­вилось. Старухи качали головами: «Как в камне жить? Ни сараюшки, ни птицы. Сверху шум, снизу шум, на улицу выйдешь — голо».

Тогда Иваньково еще не мешало стройке. Деревня жила под боком у города, все 54 двора. Потом строители перешли в наступление. Терентьевых переселили. Широ­ковых, Семеновых, Мельниковых, Графовых... Я побывал у многих из них. И в новых квартирах, и в старых до­мах. Не следует думать, что цивилизация явилась здесь в «дикие места». Я и в избах видел те же телевизоры, приемники, «ФЭДы», книжные полки. Нет, дело обстояло сложней: рушился самый уклад деревенской жизни, менялась первооснова быта.

— Вы, мамаша, привыкли дрова на себе таскать, во­ду носить да брюкву есть с картошкой. А тут в тепле, в покое, колбасу кушаете — и все не по вас.

— А тебе просто! В старом дому ровно стены с тобой говорили... Ну что мне за яблоньку сорок рублей! Нешто от нее одни яблоки? От нее тень. А черемуха-то!

Что ни дом — своя драма. Какие тут вспыхивали спо­ры, какие застарелые обиды! Какие странные были язы­ковые напластования!.. Один из иваньковцев (он в ин­ституте заведует складом) выражался вполне научно:

— Человек выходит из предела своей деятельности, так? Я об нем говорю, об Иване. Вот он геолог. Женился на моей сестре, когда рыли канал. И ее увез. Волго-Дон они произвели, так сказать, великую стройку, — верно я говорю, Иван Васильевич? Теперь, значит, репутация его кончилась: вышел на пенсию. И являются они в отчий дом, то есть ко мне: претензия на прописку. А какой это дом? Одна видимость. Его снесуг не сегодня-завтра. Иван Васильевич идет на правоту, и я — на правоту. Ежели б дом, другое дело. А как в квартиру их брать? Вот и выходит у нас компромисс с властями.

Он хотел сказать: конфликт.

Еще один рассказ, я записал его со слов пожилой кол­хозницы:

— Так меня обидели с квартирой, сказать не умею! У меня дом — лучше не было в деревне. Бревна — одно к одному. Свекор еше привез из Селижаровского леса, И меня с покойником мужем оставил на старине. На все Иваньково дом! Уж как я ходила за ним! У меня не обоя­ми оклеено — стены налицо, каждое бревнышко обмыто. Что твой белый платок.

И плачет. Скажет слово и плачет.

— Дали нам с Шуриком, сыном, двухкомнатную. Удобства удобные, ничего не скажу. Так ведь и Фирсихе такую же дали, а разве ее дом сравнишь с моим? Задне­го колидора у ней не было, пристройки не было — вся деревня подтвердит. Конечно, у нее колодец, так и у ме­ня яблони, смородина, крыжовник... Шурик говорит: «Вы, мама, цепляетесь за собственность». А я ему: «Ты, милый, своего добра не наживал, тебе и не жаль. А у меня на все Иваньково дом!..»

В семье Григория Дмитриевича Буланова, бывшего председателя иваньковского колхоза «Большевик», свой спор. Он уже обо всем договорился, ему и землю отреза­ли в соседнем селе, осталось только избу перевезти, а сын ни в какую: «Тятя, не поеду с вами! Я здесь девять лет учился, здесь работаю, а вы меня отрывать?» И дочь в слезы: в городе, вишь, культуры больше... Хозяйка слушала мужнин рассказ и сама вздыхала: «Господи, хоть бы годок еше на старом корню. Молодым что? А мы ус­пеем еще, наплатимся за казенное жилье». Тут пришел с работы зять, веселый, шумный парень: «Скорей бы! На­доело в развалюхе. Ничего, весной обещали снести».

А Сергей Мельников — тот самый, который «частицы гоняет», — сказал мне о своей матери, получившей двух­комнатную квартиру:

— Мать трудилась весь свой век. Теперь сидит, де­лать ей нечего. Чем жить?.. Мы говорим: «Отдохни, мать». А она не приучена. Безработно ей, скучно.

В последний мой приезд от деревни Иваньково осталось девять домов. Огородов, если не ошибаюсь, всего четыре. И три коровы. (К одной из них, по прозвищу «Доченька», хозяйка бегает с проспекта Мира, где она получила квартиру во втором этаже). Во всякую погоду подходил я к деревне, в памяти унес осенний денек. Ви­сели низкие, серые облака, из них сеял тонкий, долгий дождь. Между каменными громадами жались черные, си­ротливые, голые избы. «Сраму-то! — жаловались стару­хи.— Ровно бы на позор оставлены!»

А на улице Курчатова стоял огромный каменный до­мина, который горожане в шутку называют «Домом кол­хозника»: в нем уместилось полдеревни. Во всех окнах горел свет: кто-то там готовил уроки, кто-то читал, кто- то слушал музыку... Многоэтажное Иваньково!

Как-то раз вечером Михаил Григорьевич Мещеря­ков, член-корреспондент Академии наук СССР, работал в Дубне, в своем кабинете. Вбежала дочка: «Папа! Там большая птица!» Во дворе у самого дома бился ра­неный глухарь. После охотники объяснили, что глухарь, когда его подранят, обязательно летит на то место, где токовал в первый раз... Прилетела птица в глухомань, а там уже город. Одной глухариной жизни не прошло!

А рассказано это к тому, чтобы подчеркнуть: судьба деревни Иваньково — случай особый, редкостный. Исто­рии было угодно дважды поставить ее на главных путях страны. Вначале Электрическая Россия пересекла дерев­ню, затем — Россия Атомная. Не всюду увидишь такое. И все же я рискну поискать в судьбе иваньковцев черты, поучительные для всех.

Деды были крестьяне и сапожники. До затопления даже паровоза не видел ни один из них. На первую стройку они могли прийти разве что землекопами или грабарями. Отцы, работавшие на Большой Волге и на выросших здесь заводах, были уже токарями, железно­дорожниками, крановщиками. Сыновья, когда началось строительство синхрофазотрона, были электриками, ме­ханиками, монтажниками. Внуки занялись наукой...

И хотя у каждого из них были, по-видимому, какие-то свои, сугубо личные планы, мечты, житейские расчеты, хотя никто не тянул их силком вчера — «в сапожники», сегодня — «в физики», тут действовал некий общий за­кон, которого они не хотели и не могли преступить. Как сказали бы в старину, судьба их была предопределена. Ту же иваньковскую «цепочку» от дедов к внукам мы мо­жем протянуть совсем по-другому. В старом Иванькове была четырехклассная школа. Когда строилась ГЭС, ре­бята бегали уже в семилетку. В Дубне, само собой, окан­чивают полную среднюю школу. А последние деревенские избы уступят место вузовским корпусам — филиалу Мос­ковского университета.

— Значит, так... — сказали мне в отделе кадров ин ститута. — Местных жителей у нас очень много. Вот бра­тья Семеновы, все четверо, — в экспериментальных мас­терских лаборатории ядерных проблем. Братьев Мельни­ковых вы найдете в лаборатории высоких энергий. Запи­сали? Графов Николай — там же, фотографирует части­цы... Студент-заочник. Графова Ирина — там же. Теперь Широковы: Анатолий и Николай — в лаборатории ядер­ных реакций, Василий и Иван — в лаборатории ядерных проблем. Записали? Еще один Широков, Василий Ива­нович, — на синхрофазотроне. Широкова Зоя Ивановна — в лаборатории теоретической физики. Записали?..

1961 год

08.02.2017

Главная
Символика и геральдика
Картография
О фонде
Археологический атлас
История
Новое время и современность
Федор Колоколов
Экспедиция
Издательская деятельность
Выставочная деятельность
Проект «Усадьба»
Ратминский камень
Проект «Сталкер»
Лаборатория гражданского общества
Помощь донецкому музею
Межрегиональный центр
Другая Дубна
Фотогалерея
Календарь
Кинохроника
О нас пишут
История и публицистика
Обратная связь

 


Партнеры и спонсоры



Historic.Ru: Всемирная история
Historic.Ru: Всемирная история




ИСТОРИЯ СПОРТА ДУБНЫ

© Дубненский общественный фонд историко-краеведческих инициатив "Наследие", 2004 г.
Дизайн и хостинг — «Компания Контакт», г. Дубна.


Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100